| ПЕРЕПИСКА С ДМИТРИЕМ ИВАНОВИЧЕМ СКАБЕЛИНЫМ ****1
Славные мУжи, мудрее которых нету в общаге
С кем никто не сравнится пеньем прекрасным
И игрой на божественной арфе.
Доколе, ответьте, доколе змия зелёного
В битве одолеть мы сумеем?
Ведь великие войны, нету которых в истории лучше
Светлое чело своё сему гаду сложили.
Даже богам олимпийским
Нету мудрей и бесстрашней которых
Змий тот свои приношенья подносит.
И охмелев эти боги бывают как дети
Немощны, глупые и мудрому Зевсу не внемлют.
Что же, пойдём мы войной на него супостата
Имя своё прославив потомкам
Иль зажирев и забыв
О щитах и мечах своих верных
Клавкам под юбки лазить мы будем охотней?
****2
О, шлемоблещущий Митька!
В торможеньи вагонов которого нету умелей.
К тебе обращу я сегодня негромкое слово.
Не сын я Кассандры,
И прочих пророков достойных,
Блестящая слава которых шла до отрогов Олимпа.
Но видится мне, что в будущем с нами случиться.
Находимся в поиске мы , женщин волшебных,
Красивых и мудрых,
Мудрее которых только супруга ЗевЕса.
Износим семь пар мы ботинок железных,
А также семь посохов сломим чернёные сталью,
Сглодаем семь караваев железного хлеба,
Но уставши в пути выберем в жёны зажмурясь,
Клавок без тени ума на лицах весёлых
(Хотя и не дурственны будут собою наверно).
Те же, которых мы встретим в пути не из лёгких,
Те, которых причислим к лику волшебных,
Нас не заметят, ведь в рубище будем тогда мы,
В масках сатиров бездумных, идущие мимо.
Станут пальцы крутить волшебные дамы,
Смотреть мимо нас и хвост распускать как умеют
Подобные самовлюблённым павлинам красивым.
И скажут они, для нас не весёлое слово,
Что якобы ждут они только пришествия вОйна,
С ликом Гермеса и телом Геракла прекрасным.
Либо с огромною кучей талантов и прочего злата.
Но о душе никто из них и не вспомнит тогда же.
И дальше пройдём мы меняя стальные ботинки,
Лицо подставляя ветрам и горячему солнцу.
Но время пройдёт и тогда волшебные дамы
Войнов заждавшись своих
Либо купцов благовидных,
Выберут в мУжи себе тех кто окажется рядом,
Серость сплошную. Мы же будем далече.
И боги просвЕтят женщин волшебных тогда ведь,
В глобальной ошибке, которую те совершили.
Воздернут же дамы руки свои к синему небу,
Царапают щёки и голову пеплом осыпят,
И вспомнят о тех, которые жертвы им приносили,
Оды им пели и душу о них очерствили.
И позже завидя нас с благоверною Клавкой,
Взгляды будут бросать с тайной от мужа.
В глазах мы увидим мольбЫ о спасении всё же,
Спасенья души от серости мужа идущего рядом,
И просьбой вернуться, хотя бы на миг недостойный.
Но будучи людям чести, в законе живущих,
И свято хроня даные богами узы,
Пройдем мы с глазами полные скорби,
Мимо пройдём как однажды уже проходили.
И будем так пребывать в несчастии вечном,
Волшебные женщины с серостью мужа убогой,
А мы с бестолковыми Клавками будем ведь здесь же.
Подобные горестным каплям глубокого Стикса. ***
Шли три немца по пустыне,
Серик, Берик и Ербол.
Тихий ветер заунывный
Был в тот день не так уж зол Серик, ростом невеликий,
Был одет как весь народ,
В джинсы, пончо, и улыбкой
Украшал беззубый рот. Слушая Борис-акына,
Был он вечно молодым,
Слыл здесь как-бы неженатым,
Но в селе росла кызым. Следом шел его друг Берик,
Соблазнитель волоокий,
И в кармане "Слынчев берег"
Плещется, как Днепр широкий. Славился игрой на домбре,
Пальцы бегали, как зайцы,
И играл, как Эрик Клэптон,
Раз по струнам, два по яйцам. И последним брёл Ербол,
Матерясь, ругаясь шёл.
Но мыслил панагериком
И ростом был два Серика. Он писал акынам песни,
Но акыны их не пели.
Песни вроде неплохие,
Хоть не складные, но всё же. Сказка - ложь, но в ней намёк
Каждый молодец нашёл.
Шли три немца по пустыне,
Серик, Берик и Ербол.
(В пути. Где-то на казахстанско-российской границе) Безумству храбрых поём мы песню. Вчерашнему падению посвящается. ПСИХОДЕЛИЧЕСКИ ОТОРВАВШИЙСЯ ПЛУГ САМОЛЕТА Самолёты* есть в русских селеньях,
И тоже как бы летают,
Все больше во снах, а на деле
Плуги с собою таскают. Мечтают о небе высоком,
И хочется след в нём оставить,
Но нужно весенние пашни,
Поле плугами корявить. Но как-то однажды весною
Тот, что волОчится сзади,
Случайно царапнул железо,
И все оказались в засаде. КладбИще старых винтокрылов
Нашёл героический плуг.
В смазке MOTOR реактивный
Замкнул неразомкнутый круг. Переклинило планку машине. *самолёты - (здесь) сельский психоделический трактор. ***
Коровьи оспы врываются в сад,
В рождение мёртвых плодов.
Обрублены сучья и огненный град
В рвотное средство миров. Воспаленье сырое молочных желёз,
На север дрейфует гниль,
Заворот кишОк у ос и мороз,
Вагинальный рак впереди. Геморройное стадо пасётся в грязи,
И древо жизни иссохнет.
И в день, когда кто-то родился,
Другой неминуемо сдохнет.
ЯЗЫЧЕСКАЯ СИМФОНИЯ (часть 1)
(THE PAGAN SIMPHONY)
Сегодня медь луны в расцвете,
Сегодня март. Враги, как дети
Восстанут только на рассвете.
Я раньше меч свой подниму. Я сам себе воздвиг свой храм,
Кружась под куполом небес,
Поддавшись к ветру - я к горам,
От гор к воде, из моря в лес. Сверхсимволичен первый камень,
Но здесь нет стен.
Сверхсимволична горсть земли,
Что из поляны вен. Я знаю, храм без стен - живой,
Его я потчую собой,
А он меня живой водой,
Той, что хранится подо мной. Я спал. И пни шептали мне
О смехе грома поутру.
О слёзах молнии в грозе
Про неудачную зарю. Я видел глаз, но он не твой.
Он жизнью обрамлён.
А твой - восточною сурьмой
Тончайше подведён. А глаз, не мигая, смотрел на меня,
Добрее тебя во сто крат.
А глаз говорил : "Вырвись из сна,
Теперь ты безмерно богат!" Но хитрый Господь всё видел с небес
И дал мне чаши весов
Измерить богатство, что сказочный лес
Запрятал за стрелкой часов. Я сделал работу так, как умел.
Я видел - поток серебрист.
Весы возвернул, и хитрый узрел
В воске осиновый лист. Глаз мне сказал, что я здесь один,
Израненный джинс на мне.
Глаз говорил:"Ты всегда был один,
И это печалит вдвойне". Но я не поверил, и заварил
Гремучую смесь бузы.
Я ждал, что сзади сомкнутся ряды
Соратников Доброй Молвы. Но они в кабаках гимны поют,
Им нету дел до меня.
"Один в поле воин!" - выкрикнул кто-то,
наполненной кружкой звеня. Да, я, наверное, враг людей,
Так многие говорят.
Но никто из нас не прокрутит уже
Стрелки часов назад. В то время, как датский металл
Не спорил с Красной Скулой,
Она не лежала, когда танцевал
Нагим Язык Голубой. А мы соблюдаем великий пост,
Светясь родниковой водой.
Но сколько ни жди, а голубой нимб
Не светится над головой. Ведь никто не пойдет варить отвар,
Отвар из серебряных трав,
Пищи святых златорунных отар,
Что пасутся на южных ветрах. А ты, как Единый Защитник Сфинксов
Сидишь - ни жива, ни мертва.
В твоих глазах вселенская мудрость,
Книга Жизни - твоя голова. Я лишь тень того, что вижу в тебе,
Вижу хотя темноту.
Я лишь эхо той ровной песни,
Что слышал когда-то в порту. Моё отношение к тебе - пластилин,
Как впрочем, и ко всему.
Я бы хотел, чтоб стало железом,
Но с ним двинешь ко дну. Глаз говорил мне: "Хочешь спать - спи!"
И после, глядя в упор:
"Можешь довериться этому миру,
Но спрячь под подушку топор". Я спал. И пни шептали мне,
Что исходит и эта ночь,
Что дротик запущен мощной рукой,
Что хотела бы мне помочь. И всё, что осталось - брести в свой храм
Седой ковылью полей.
Спираль пахнет солнцем и пахнет ветром,
А ворон поёт всё грустней. Во тебе и блок-схема
Египетской Пирамиды.
Зачем она мне? Усну… | Скажу спасибо фонарю,
Я тень ему не подарю,
Я под подушку положу,
Любимой утром подарю ***
К. К. посвящается
Вот прошло N-время с того момента,
Как Некто пустил себе пулю в лоб
и всех озадачил.
В наших рядах разлад,
В наших ладах разброд.
И слышу вдруг глупость очередную,
Что-то вроде:
"Если бы я имел воздушный шар,
Я бы смотрел огромное небо".
А я бы не стал. Я б не стал
любоваться всякою глупостью, -
Я бы его взорвал. Шар.
Можно, конечно, плакать
Или, вернее, оплакивать, но можно
смеяться. Но пулю изо лба
Уже не вынуть.
Я бы не стал.
НЕАПОЛИТАНКИ Шестикиловаттное солнце,
Подобно горению магния,
Как будто старушка-химичка
Свершает свой опыт над головой
С упорством, похожим на манию,
Над его, над моей, над его
И выжигает белым своим
И без того известковые стены
Домов, в которых легко
Вселились страх и смятение.
И тягостный вздох горше,
И сердце горит, как солнце,
Но в нём киловатт поменьше.
Тревожное, бьётся рыбой
От того, что в городе Неаполе танки. В городе Неаполе танки
И строгие люди танкисты
В условиях новой конкисты,
Только вернувшиеся с фронта.
А кто и прибыл с десантом,
Сурово угостят сигаретой
Даму, если попросит и после
Томно: - Неаполитанки… Их общий отец - виноградник,
Их мать - это рощи оливы,
Их кровь - бодрящий напиток,
Глаза - две спелых маслины.
Если станешь их другом,
В сердце, что рыбою билось,
Вдруг наступает лето. Лозообразные руки,
Искуснее вас в мире нету.
Выпивая стакан муската,
Чувствуешь, как давит горло.
Она смотрит на тебя и не видит.
Вино сдобрено цианидом.
Не любят они то время,
Когда в городе Неаполе танки. В городе Неаполе танки,
Танкисты гадают секреты
И дамам дают сигареты.
И, сидя на башне из сплава,
Грозно как гриф, величаво
Решают стратегию боя.
Но только запах духов, и после
Томно: - Неаполитанки… ***
Если смотреть на солнце
Через рыбий хребет,
Если с собой согласившись,
Дать молчанья обет, Можно долго смотреть,
Только увидеть мало,
Если разум твой - мох,
А небо ещё не встало. Долго смотри на снег.
Это защитник, твой воин
С ледяным гарпуном
Имя которому Гоин. Долго смотри на касатку,
Слушай утробные звуки.
Рыбы его назовут
Воин великий Свугер. Помни воинов своих,
ШинкобЫза играет звонче,
Через рыбий хребет
Если смотреть на солнце. КЕЛЮЧИ Зрачки отражают пожар,
Направлены в земли презренных,
Там прячется огненный шар,
Кровию сыт убиенных. Там прячется огненный шар,
Насыщенный кровью охоты.
Льдом наступает зима,
Пургой начинает работу. Двуногий хуже, чем Орка,
Гарпун его скор, как ветер.
Чёрный глаз его зоркий,
К жалости путь его труден.
Он ведает всё на свете,
А сердце стучит, как бубен: "Ты стал знаменитым шаманом,
Имеющим кровавое подножье.
Ты будешь знаменитым из злых шаманов
С кровавым подножьем!" Он вырезает сердце,
Сердце оленю, и печень,
Бросает в сторону солнца.
Он просит охоту людям,
Ветру даруя речи.
А сердце стучит, как бубен: "Получил ведь ты длинный огненный хвост!
Стал ведь ты с легким дыханием!
Получил ведь ты выражение морды
Грозного медведя!
Получил ведь ты чуткие уши!" Он садится в каяк,
Теперь сила солнца с ним.
Лёд под солнцем обмяк,
Гарпун умело зазубрен.
Добивая тех, кто раним,
Сердце стучит, как бубен: "Получил ведь ты черно-кровавые
Глаза отлинявшего медведя!
Получил ведь ты стальные когти!
Стал ведь ты скор, как ветер!
Получил ведь ты чуткие уши!" Я ведаю вкусы крови,
Выйдя из холодного грота,
Ударом спины начиная
Свою на двуногих охоту. О, злые духи - келЕ,
Вы кормите огненный шар,
Зрачки ваши дарены мне,
Они отражают пожар.
РЫБА ДОРОЖЕ, ЧЕМ ЖИЗНЬ Снег скрипит на зубах.
Сто погребальных рубах
На трупах, что на морском
Лежат на дне, на песке. Car is not submarine
Всё же спокойство ундин
Рушат своим иногда
Хрипом утопших под лёд. Пусть ты тоньше стекла
Рыба дороже, чем жизнь
Лёд, под который ушла
Рыба дороже, чем жизнь.
Автомашина для них,
Для них, рыбаков удалых.
Рыбалка - их героин,
И рыба дороже, чем жизнь. Рыбочеловек или червь,
Кто судьбостройная верфь?
Кто, чья наживка и впредь
Будет рыбу кормить. И пока нет мозгов,
Будет в горсть рыбаков
В невод их собирать
Колеса-к-верхая смерть.
МИЛОСЕРДОВ А.-СЕРЖАНТ Бойся танковых дружин
Огалтелый хунвейбин
Потому что из глубин
Все выходят как один
Тридцать три богатыря
Танков плавающих отряд
Кто ведёт с собой десант?
Милосердов А.-сержант Далёкий рубеж опять под прицелом
Опять ожила пропаганда врага
Опять усомнились в едином и целом
Над миром встают крестоносцев рога Тревожно шумит Амур наш отец
Не дремлет в дозоре чуткий боец
Чуть двинется воздух, всегда на готове
Шмальнёт из ракетницы и сдвинет брови
Не отдадим поля и реки
ТандЫр и юрту, чебуреки
Поля травы, родной чилИм
Не отдадим! Не отдадим! Из неоткуда встанет железная стена
Ударя водомёты оживёт вода
С звездой на шлемофоне и яростью в глазах
Плавучие танкисты ведут машины на Х...(ВАХ!) Какой бы ты ни был отечества враг
Где б не скрывался в лесах и горах
Танкист не позволит будить безнаказанно
Знай ты-урюк, и этим всё сказано! Не отдадим спепи и тайгу
Ярангу, хлопок, курагу
Залитый солнцем берег Крым
Не отдадим! Не отдадим. СОБАКИ ГОНЯЮТ ЕВРАЖКУ Раз грея своё не старое тело
На горных склонах рукой не умелой
Разбросанных словно горсти земли Куда приближались сквозь яркие дни
Холодные будни нагрянув должны
В себе потопить тот приступ тепла Похожий на цепи рвущего пса
На рокот ревущего с мясом котла
Сон мой мятежный шум прервал То удалялся, то вновь подпускал
Опасные шутки с погоней играл
Дымчатый зверь неясных кровей Скорей, обитатель тундрОвых полей
Скрывайся от лязга тугих челюстей
В нагроможденьи гранитных скал Жертву свою охотник искал
Лай свой с другими чередовал
Четверо было их - разномастных Каждый по своему очень опасных
По делу и без особо горластых
Видные псы помогали в тот день То ли на очи спустившаяся лень
Ледяной ум расплавив совсем
В холодое море его превратила Богатой добычай его наградила
Не мелкой рыбой попавшей в удила
А мыслью подобной большому тунцу В боку с гарпуном идущей ко дну
Линию жизнм чертящей к концу
Оставляя недолгий след В мутной воде похожей на бред
О том, что когда-то мы тоже обед
И греем на камнях не старые кости Пока неявились опасные гости
Брызжа слюной отрыгаемой злости
Я - обитатель тундрОвых полей Скрываюсь от лязга тугих челюстей
Жизни-Собаки евражки быстрей
В нагромажденьи гранитных скал Где грезится мне, что раньше читал
Как блудший Сайгё когда-то писал
С горной вершины взирав на года: "Непрочен наш мир.
И я из той же породы
Вишнёвых цветов.
Все на ветру облетают,
Скрыться... Бежать... Но куда?" Я поднимаю столь юное тело
Не плохо бы было, так, между делом
По прибытьи домой сочинить танка
Но уставший тогда, уснул без останка. |
