| БЫЛИНА
Кабзнал Таксвернулбы-Прочь против Вводилы Канистратовича
Раунд первый, он же последний. | | За пригорками, по-за канавками
свищет, плещется вплавь мелководьями,
мЕтит - хИтит простор-территорию
злой захватчик Кабзнал Таксвернулбы-Прочь.
Ночь сменяется днём, день уходит в тень,
а захватчик просторы захапывает.
Неуютно там, тошно становится,
ибо метит Кабзналка без промаху,
покрывает гектары бессчётные,
ни вздохнУти теперь, да ни глаз открыть -
ну, и жизни там сразу каюк настал. Птичка малая Пролятавочка,
ночью вьюща, а днем развивающа,
сухожильные лыжи свои вострИт,
мышцы-мускулы тУжит который день
так, что пёрья дыбом топорщатся.
Вдаль лететь, быль искать или небыль ей, -
а того, кто Кабзнала свернул бы в рог,
да и прочь на орбиту закинувши,
подарил всем нам новую звёздочку.
Но нигде никого не встречает птах -
по застрехами, по-за завалинками
позапрятались да позатырилися.
Вся лесная братва кислородится впрок,
реактивно сопит во все дырочки,
опасаясь метану Кабзналова,
чем он метит украденный свет-простор.
Все надеются в шланг вконопатиться,
да и оным шлангом прикинувшись,
пролежать во дерьме, аки в светлом сне,
пока страхи-невзгоды развеются. Пролятавочка вертит своей башкой
с зорким зрением, но без мОзгушков,
храбрецов да придурков выискиват,
а вперед посмотреть - не всегда успеть, -
так вот птица в дупло и вписАлася.
Треснув в стенку, на дно повалилася,
а, очухавшись, Белку-Наружку зрит.
Ну, а та пролятавскыим голосом
нашей птахе таки говорит слова:
- Кряква, слушай, ты дура набитая,
но набила не зря свой шишак на лбу.
Раз уж лапы твои накачаны,
то держи, не роняй, эту рюмочку,
видишь - вот стоит, тень отбрасыват.
Эта рюмочка в полтора ведра
заколдована, заговОрена.
Кто попьёт из неё зеленА вина,
а потом самогону слезы чистей,
и пивком вслед за тем слакируется,
всё отмерив полнёхонькой мерою,
тот сумеет скрутИти в бараний рог
Кабызнал Таксвернулбы-Прочь, ворога, -
перегаром дыхнёт - и п***ц придёт.
С ним вдвоем Кабызналку - и к космосу,
на орбиту далёкую, спутником,
иль звездою гадАльной, мигучею
позакинут да позабросят,
позабудут и имя не спросят.
Поскакала Наружка далее,
у неё - дела тем не менее. Пролятавочка, птичка малая,
ночью вьюща, а днем развивающа,
со волшебною рюмочкой вдаль летит,
и аршином таким трехразмЕрненьким
на пути всех и каждого меряет.
Пить горазды у нас лютолюди-народ,
да объём не по силушкам каждому.
Редко кто не слетит со своих же копыт,
не найти храбреца, да отважного.
И еще страх-беда приключилася -
по рукам, по губам пошла чарочка,
но хоть честных людей здесь не считано,
а нет-нет - и варнак попадается.
Хвать бокальчик, - в карман, - и утёк в кусты.
Стали спрашивать, кто же прибор увёл,
чем теперь мерить стать богатырскую?
Вновь Наружка на помощь во-скачь летит,
ей, малявочке рыжей, всё ведомо.
Ведь шныряет, хитрая бестия,
да подсматриват, да подслушиват, -
сверху видно ей всё, а ты так и знай! Кто последний за рюмку схватившись был -
всё записано в кондуит-журнал:
Кропил-писарь, странник убогонькой,
существо "мы-с, для вас-с, везде-с" сУщее -
да зачем так нужна эта рюмочка,
коли пить ему стать не с руки совсем?
Да и "писарь" была не профессия,
а кручинушка, злая болезнюшка,
что вослед летит, караулит, не спит,
зрит в симптом - появись только он.
За симптомом же делу не стать-бывать:
зажурчит рядом водочка чистая,
запузырит в бокалах игрИстое, -
и ударит ток в теле юныим,
и бежит в эМ-Жо Кропил-писарько.
Ну, в ближайшем овражке его и нашли.
Повязали, порасспросили же -
оказалось, лечиться решил, идиот,
наложением кубка волшебного
как на почки, так и на голову,
дабы впредь иметь прилежание
ко бухлОму ко делу ко славному.
Тут народ и наклАл ему ворох плюх,
да в лечебницу хроника-овоща
после шок-шалмана задвинули. И остался из всех лишь один богатырь,
что из рюмки напитков не пробовал,
на кого вся надежда народная.
Не без казуса все же и тут опять:
подзашили недавно ведь трудничка,
обижал он мир-население,
вот его-то, Вводилу, в покой свели.
Он, Вводила, свет КанистрАтович,
тачку-лайбу свою выдрессУривал,
да с системою впрыска попутал что-сь,
не туда ль, не того ль что-то впрыскнул вдруг.
И пошла его техника да в разнос,
потоптала поля густотрАвные,
да и там, урожаю нанюхавшись,
уж совсем сорвалась со всех пОводов.
И одна, совершенно без повода, -
юзом, пузом - и трех деревенек нет.
Всё укатано, ровно приглажено.
Где лес-бор стоял - гладь трамбОвая.
Хорошо бы оно - да не очень-то,
миру-людям опять напряжение -
замостить теперь им всю дороженьку
именным кирпичом - кто там где полёг.
Желтый пусть кирпич поведет в рассвет,
в Изумрудный лес, где полно чудес. Но - простили обидчика - свой же ведь.
Да вот только с торпедой что делать-та?
Ведь помрет-чай, коль выпьет один бокал,
а всего одолеть нужно троицу!
Шавку злобную жутко кусачую
подманили куском сала свежего,
Канистратыча сальцем подсмазали,
где намечено по операции.
Жутко злая собака Малякула
хирургически точно-уверенно
удалила Вводиле все лишнее,
заодно от наркоза избавила.
Хорошо, что повязан был пациент -
повторил бы судьбу Му с Герасимом. Тут и пир вновь пошел, разливАньице,
распотЕшье, народа гуляньице.
Тренировки по семь потов выжали,
тренируясь, по семь бочек выпили,
и устроили главный помост на мост,
подползал камышом к ним Кабзнал ужом.
Вот Вводила три рюмки хлопает,
вот по пузу себя он шлёпает.
Вот отрыжка звучит, словно гром в ночи,
вот дыхнул он под мост, - и п***ц в полный рост:
- Что ж, хватай Кабызнала, крути его в рог,
в камышах он залег, жалок, глуп и убог.
А подумал бы, Таксвернулбы-Прочь -
не полез воевать, коли пить невмочь!
И закинули злого ворога
отражать на нас свет от звездочек.
И вернулись по желтой дороженьке
продолжать пированье до полдника. От Введуна и слышал. Светлана Дерепащук. Сентябрь 2006
Светозарное солнышко справляло свой сабантуй, светило самозбвенно, сияло сказочно светло. Самоцветно синела садовая сирень, старались сладкозвучные соловьи, стрекотали стрекозы, струилось ситро, сахарился сладкий сливовый сироп. Серебристым симпатичным смехом синхронно смеялись совершенно счастливые супруги. Седовласая стерлядь скандировала стройные строфы сонета.
Солнце стало склоняться севернее, сгущались сизые сумерки. Смеркалось.
"Сукин сын! Слюнтяй! Солдафон! Стервец!" - сказала сому строгая, солёная, святейшая селедка, сиротливо скучавшая среди салаки, скумбрии, сёмги.
"Сама скотина, склочница, симулянтка! Свинские слова слышу!", - смачно сплюнув, съязвила сумасбродной соседке седоусая, сметливая свежепросоленная сардинка, спокойно спавшая среди сетей.
"Собаки! Стрекулисты! Спкулянты! Сплетники! Сычи сонные! Сидни сидячие! Самодуры сиволапые! Скандалисты! Святотатцы! Скобари! Скопидомы! Скряги! Саботажники! Сутяги!", - степенно сказала совершеннолетняя самостоятельная севрюга, случайно слышавшая сей странный спор.
Сквозь свирепое сипение серебряного самодельного самовара слышался свист снарядов. Свернув совершенно сумасшедшее-соразмерную самокрутку, смачно слюнявил свою сладостную соску сердобольный святой, стоявший слева северодвинского свинского самогонного сказочного сада. Садитесь, сейчас станем слушать.
"Слепящее солнце совсем сдвинулось!" - совершенно секретно сообщила секретарша своему суженому - слепому скупердяю, сосущему смородиновый сок.
"Слушай, ступай ступой студень сечь, самовлюбленная скотина!, - столь же секретно сказал супруге скупердяй.
Свист снарядов становился слышнее. Словно сель скатывались со скалы стальные скрежещущие соединения. Скорострельные стволы, самоходки, самолёты, стратегические слоники сплошным слоем, словно слоёные саечки, собирались смыть с себя сажу.
"Сила солому сломит!" - согласованно скандировали самураи, спускаясь со скал. Сзади синим светом светил семафор.
Сторож Сергеич, свято стерегущий склады с сапогами, соривший семечками с семнадцатого сентября, совсем свихнулся со страху. Схватив свои старые стрелы, старикашка свалился со стула. Слева стоявший самурай срубил Сергеичу селезенку.
Срубит сейчас серьезный состав.
Соединенные силы самурайских слюнтяев сломили сопротивление сильносопротивляющихся самогонщиков. Смерть скосила сопротивленцев. Словно слоем снега, скрыта степь сажей, сыпавшейся с сожжённых строений. Солнышко скрылось, скапутилось, съёжилось.
Стало совсем сумрачно!!!!! Вячеслав Григорьев.
ЧЕЛОВЕКУ С БЕНЗОБАКОМъ! |
