В фильме также снимались:
Жлось - зверь, пробегающий мимо;
Слепой Пью - медный железнодорожный чайник;
Утюг - утюг;
Ким Ир Сен - я тебя съем;
Жменьки - зверьки, живущие в норках;
и другие…

Фильм снят по мотивам народного эпоса.

Где-то там, где на неведомых дорожках среди грибов поёт гармошка.
Где ели ударили ввысь, в самое поднебесье, а пили так и сохранились в форме дикорастущего кустарника.
Где зимой снег падает так низко, что сталкивается с не успевшими улететь на зимовье или спрятаться в ульи мухами.
Где стальные пальцы железных дорого одиноко ржавеют в ожидании теплых солнцеподобных вагонных колёс.
Где-то там стояла будка густоброво-седоусого ЧЕрпа ОхлАма - станционного списывателя вагонных номеров. Около будки был аккуратно расчищен снег и ветер легонько колыхал жестянки дорожных знаков. Рядом, не нарушая винтеридальную романтическую гармоничность стояли широкие охотничьи фуфлыжи, обитые шкурой задумчивой коровы.
Короткий зимний день подошёл к концу. Они ещё немного покурили вместе и разошлись, после чего на будку легла ночная мгла своим мягким, невесомым телом.
Черп ОхлАм сидел в своём потерянном в лесу домике, без конца набивая табаком телефонную трубку. На рдевших спиралях плитки, поглядывая на пачку "Беломора", свистел Слепой Пью - медный железнодорожный чайник, в шуме которого едва можно было различить паровой вздох:
- Вот стою, не жужжу,
Глаза к потолку.
Мне коптеть и коптеть,
Яко медному котелку.
Я самым унылым голосом в мире
Тихохонько песню пою.
За окном по глубокому снегу медленно брёл хозяин леса - Жлось, зверь, пробегающий мимо.
А на другом конце всё того же ржавеющего многошпального пути примерно в такой же замшелой будке с наступлением темноты царило какое-то химическо-синтетическое оживление. СиропЫт - смотритель железнодорожной беды, сегодня встал рано. Солнце только что село, а срок у него был нехилый. И край неба всё ещё догорал закатным заревом. Ближе к полуночи небо прояснилось и приготовилось к встрече маниакально-виртуальной хозяйки ночи - белой квадратной луны. СиропЫт ждал этого.
С каждым ударом механизма красного печального выключателя его кровь закипала в жилах, обнажая нервы и зубы. Посмотрев в зеркало, СиропЫт с удовлетворением заметил, что клыки начинают увеличиваться в размерах.
Его предыдущая ночь прошла успешно. В резной клетке, подвешенной к потолку, томились в ожидании будущего, непонятного в своей неизвестности, маленькие железнодорожные гномы - мазУты (вредные, но хорошие; добрые, но зелёные; горластые, но полные придурки). Вся их вина состояла в том, что под покровом ночи вытаскивали из путей костыли и вили из них гнезда в ушах находящихся в зимней спячке тигров освобождения Томил и Лама.
Злобно похохатывая, Сиропыт снял с крюка резную клетку, в которой вИснем висели несчастные мазУты и, свирепо пригрозив корявым пальцем, произнес:
- Я доберусь до тебя, Черп Охлам, покровитель мазутов, и чтоб рыба была у меня на посылках! - После чего опустил клетку в ванну с кислотой. И мечта растворилась вдали.
Растворив мазутов в кислоте, Сиропыт - смотритель железнодорожной беды, достав бутылочку с камфарой, надушился, причесался, умылся, убрился в хлам. Так, что лыка не вязал. Не вязаное лыко обиделось и продолжало валяться изо всех сил.
Приведя себя в порядок, Сиропыт взял лист бумаги предательских форматов, завернул в него верного друга и соратника утюг № 37 и вышел из весны ровно в 8 часов.
В воздухе пахло. Где-то вдали с бешеным рёвом шли под откос поезда. "Работа подлых мазутов" - почему-то подумалось Сиропыту. Морозный воздух приятно щипал ноздри и на снегу были видны следы жменькОв - маленьких перепончатолапых грызунов.
Смотритель железнодорожной беды сел на рельсы, обнял свой утюг № 37, закрыл глаза и, запев медитативную песню, понесся в виртуальную реальность на встречу с Черпом Охламом. Чем окончится эта встреча - не известно, какой итог будет - не ясно. А улетающая медитативная песня звенела где-то в заиндевевших проводах:
- Вытерла заплаканное личико,
Ситцевое платьице взяла,
Вышла как корова-невеличка,
В кислоту, как в полюшко, вошла.
Квадратною монетой взошла белая маниакально-виртуальная луна, а Черпа Охлама - списывателя вагонных номеров, груздь-тоска всегдала. И как только небо прояснилось, он понял: "Пора!". Он ясно видел, как Сиропыт в виртуальной броне манил его корявым пальцем.
Черп вышел во двор, надел фуфлыжи и, вспугнув стайку курящих жменькОв, вскочил на белого коня, закрыл глаза и запел старую боевую походную песню ШлайфшАйбовых БутцбАхеров, с которой те в свое время самоотрешенно, самоотверженно, с глазами, полными отваги, ложились спать.
- Очерти меня цельным кругом,
Зачаруй заповедным словом,
Ты одна мне осталась другом
В этой тундре на жлОсях быстрых.
И растворился в лунном свете. И только по тропке от будки пыхтя нёсся Слепой Пью - медный железнодорожный чайник
- Ребята, вы же не покинете старого Слепого Пью! - и, вскочив на ступеньку уходящего поезда, исчез в виртуальной реальности.
А за деревьями, недоуменно посмотрев и хмыкнув, по глубокому снегу медленно брёл молчаливый хозяин леса - Жлось, зверь, пробегающий мимо.
В виртуальном пространстве было темно и холодно, как в тамбуре пассажирского вагона. И вдруг на белой лошади, которая всем всегда всё рассказывает, внезапно врывается Черп Охлам - списыватель вагонных номеров. Но там его уже ждали.
Во широком поле, в чёрном облачении и в жилете цвета пожара в джунглях в час ночной, скрестив руки на груди, стоял СиропЫт - жестокий и безжалостный смотритель железнодорожной беды. Тут же недалеко от него набирал пары, тужился и пыжился утюг № 37, пытаясь всем доказать, что он тоже неимоверно крут.
Такая картина напугает даже самое смелое сердце, но только не Черпа Охлама. Он соскочил с коня (с которым впоследствии все знают, что сделали), не снимая фуфлыжи и крикнул Сиропыту:
- Команде соперников - физкультпривет от удава!
- Ну… И где же привет?
- А я его потерял.
Засвистела праща, зазвенела сталь и закипела кровавая мамУшка. Испуская клубы пара, взбешённый, раскалённый до белого каления утюг № 37 бросился на противника, приглаживая на своём пути любопытных, незаметных мазУтов. Старый Пью - медный железнодорожный чайник, видя такой поворот событий, в грязь лицом не ударил, хотя и не было у него такового. Выкрикнув боевой клич тепловозов: два деревянных гудка - вперёд! - двинулся наперерез. И схватились в неравной сече медь с чугУнами.
Сиропыт, подбадривая своего утюжиносца, кричал:
- Регулятор переводи с капрона на лён! Жги носатого! Пусть горит всё!
Но Черп Охлам, будучи стратегом не хуже смотрителя железнодорожной беды, как хороший тренер подсказывал Слепому Пью:
- Отлей под хвост, мочи контакты!
И сам двинулся на выручку другу. Но к тому времени Выручка друга испускала последнее дыхание.
Сиропыт обнажил клыки и с пеной у рта двинулся на списывателя вагонных номеров. И полетели в разные стороны потрошки, ливер и обрубки вен. От хирургических выстрелов в голову воздух становился тяжёлым.
И чайник сказал утюгу:
"Да хер ты когда закипишь!".
И заплакали ублюдца:
"Не пора ли ширнуться?".
Они так и умерли, обнявшись, с улыбкой на лице, сжимая в руке листовку "Проездной билет - счастливый билет!". Почему?
Ранним морозным утром за два дня до среды Черп Охлам выглянул в окно и, заметив про себя, что за ночь снега опять навалило, наконец-то вытряхнул табак из трубки и сел на телефон. Телефону это очень не понравилось. Он тужился и плакал. Но всё же решил соединить с абонентом на другом конце провода.
На другом конце провода добрый друг Черпа Охлама Сиропыт поднял трубку:
- А, Это ты, ЧЕрпушка! Здравствуй, здравствуй, немордастый.
- Слушай, ёжик, бери можжевеловое варенье, вставай на фуфлыжи и приходи чай пить. Попьём чайку, заодно и звёздочки посчитаем.
- Приду, жди через час, - и мимо улыбнулся вослед.
Достав из погреба варенье, Сиропыт почесал затылок и, сказав одну-единственную фразу: "Карлсон, вернись", опустил резную клетку с плачущими мазутами в ванну с кислотой.
А за окном по глубокому снегу, хитро улыбаясь, брёл молчаливый хозяин леса - Жлось, зверь, пробегающий мимо.